суббота, 8 мая 2010 г.

Мифологии саяно-алтайских тюркоязычных народов

Несмотря на то, что среди алтайцев, хакасов и шорцев распространялось христианство, а среди тувинцев - ламаизм, у них сохранялась прежняя «языческая» мифология. Наиболее значительную группу составляют космогонические мифы. Вселенная состоит из трёх сфер: верхнего (неба), среднего (земли) и нижнего (подземного) миров (иногда говорится об особых мирах или землях, со своими небесами или без них, морями, реками и подземным миром, где тускло светят луна и солнце). Небо в виде купола прикрывает землю, то и дело соприкасаясь с ней краями. Подобные представления отмечены в якутском эпосе («края неба и земли стукаются друг о друга») и у монголов. Вход в подземный мир находится где-то на западе. В различных мифах три сферы вселенной связывает либо древо мировое (пай кайынг, «богатая берёза», или темир-терек, «железный тополь», на ветвях которого находятся зародыши детей и скота), либо гора, упирающаяся вершиной в небеса.

Читать миф о происхождении мира у скандинавских викингов на сайте мифы северных народов.

Сохранилось несколько вариантов мифа о происхождении мира, многие из которых подверглись сильному влиянию христианских и буддийских представлений. Согласно одному из вариантов, в изначально существовавшем огромном водном пространстве плавали две утки. Одна из них решила сотворить землю из ила. Вторая нырнула и со дна принесла ил в клюве. Первая утка стала разбрасывать его по воде, и появилась земля. Вторая утка, выйдя на сушу, стала разбрасывать камешки, и появились горы (образ птицы-демиурга широко распространён у сибирских народов). В шаманском варианте мифа первая утка - это Ульгень, владыка верхнего мира, а вторая - Эрлик, правитель подземного мира (иногда они выступают как родные братья). В некоторых мифах Ульгень творит мир по повелению Белой матери (Ак эне), обитающей в мировом океане. Опорой земли служат два огромных рыбоподобных чудовища - кер тютпа, у которых верхняя губа касается неба, а нижняя - земли. Одно из них посылает холод, осень и зиму, а второе тепло, весну и лето. В другом варианте чудовищ (кер палык) три. Подымая или опуская голову, они вызывают колебания земли и наводнения. Кер палык созданы Ульгенем. К среднему он привязал аркан, укрепив его конец на небе. При помощи этого устройства он (в других вариантах - богатырь Мангдышире, образ, восходящий к буддийскому Манджушри} управляет чудовищем. В шаманских мифах кер палык - существа подземного мира, чьи изображения помещали на бубнах шамана (ср. монг. палык, Аврага могой). Известны варианты космогонического мифа, в которых творцом выступает Эрлик, создавший и самого Ульгеня. Особым почитанием Эрлик пользовался у телеутов, считавших, что он живёт «на истинной земле», далеко за основанием неба. Известен миф, согласно которому земля переживает второй период своего существования и как бы возникла заново после всемирного потопа.
Смотри также миф о сотворении Земли у древних викингов на сайте мифы северных народов
Мир мыслился многослойным. Слоев земли обычно семь, неба - от семи до шестнадцати - восемнадцати, подземного мира - семь, девять. Земля представлялась в образе животного: в эпосе сохранились упоминания о ее шее, лопатках, подмышках, рте, пупе. Распространены мифы о небесных светилах, особенно звёздах. Обычно считалось, что солнце и луну создал Ульгень, а звёзды земного происхождения. Так, Большая Медведица (четтиган, дьетиган) - это семь братьев (ханов), переселившихся на небо с земли и ставших божеством. Три самые яркие звезды Ориона (Уч мыйгак - «три маралу хи») - маралу -хи, вознёсшиеся на небо, спасаясь от охотника, пустившего в них две стрелы и вместе с ними поднявшегося в небо. В другом варианте одну из звёзд считают собакой охотника, другую - стрелой, третью - беркутом, а звёзды пояса Ориона - тремя маралухами (ср. аналогичный монгольский сюжет о Хухедей-мерген). Разнообразны мифы о Плеядах (Улькер, Мечин). Их сюжетным ядром является рассказ о некоем существе, управлявшем погодой и часто насылавшем холод и снег, отчего страдали домашние животные. Животные замыслили погубить его, когда он спал в тёплой золе. Корова пыталась раздавить его, но демон выскользнул из-под её раздвоенного копыта и поднялся на небо, где превратился в созвездие. Он до сих пор насылает холодные зимы (ср. аналогичный монгольский миф о Плеядах - Мичит). Отмечены мифы про утреннюю и вечернюю звезду, про Полярную звезду как золотой кол, вбитый в небо, про Млечный путь как «небесную дорогу» или «опояску неба», про гром и молнию, производимые чудовищем-драконом (ср. монг. Лу), затмение солнца и луны [их пожирает чудовище (ср. монг. Раху)] Особенно распространён миф о происхождении пятен на луне. Надо было убрать с земли людоеда Тельбегеня (Дьельбегеня). За ним спустилось солнце, но тогда люди стали умирать от жары. Затем, убыв наполовину, чтобы уместиться на земле, за ним отправилась луна. Тельбегень ухватился за куст тальника, но луна подняла его на небо вместе с кустом (он-то и виден с земли как пятна). Борьба луны с Тельбегенем продолжается и по ею пору; когда побеждает людоед, луна убывает, а когда перевес на стороне светила - полнеет.
Существует ряд антропогонических мифов. Сотворение человека приписывалось Ульгеню. Он сделал (обычно - из земли и камня) тела людей, но душу (жизненную силу) вдохнул в них Эрлик. Поэтому при жизни судьба человека зависит от Ульгеня, а после смерти - от Эрлика. В одном из вариантов ворон, нёсший людям души в клюве, соблазнился глазами павшей лошади, открыл клюв, и души разлетелись. В другом Ульгень сам оживил тело человека, вдув ему через правое ухо жизненную силу, а через нос ум. Некоторые мифы этого цикла подверглись влиянию ламаизма и христианства. В частности, известен миф, по которому первым человеком был Эрлик (согласно одному варианту, он сделан Ульгенем из комочка глины, отделённого от плававшей по волнам мирового океана земляной глыбы), вторым - богатырь Мангдышире [созданный из бронзы (чугуна), добытой из камня], третьим - богатырь Майдере (Маитере, модификация буддийского божества Майтреи), управитель солнечно-лунного мира, низвергший возгордившегося Эрлика с небес сначала в мир, где нет солнца и луны, а затем под землю. Он создал первую (неудачную) женщину, а также семерых существ, из которых трое становятся божествами (хранитель душ умерших; покровитель детей и детёнышей животных; бог войны, охоты и торговли), трое - его помощниками (писарями), а один (вместе с созданной из его ребра Ульгенем женщиной) кладёт начало человеческому роду. В некоторых мифах Ульгень и Эрлик творят параллельно («белое» и «черное» человечество), но Ульгень проклинает творение Эрлика. Сотворение человека из глины в мифах алтайцев повторяет версию древнетюркского мифа (зафиксирован в 14 в.) о том, как в пещере вода затопила грот и занесла глиной ямку, имевшую форму человека; под влиянием тепла глина ожила, и возник человек. Значительную группу составляют теогонические мифы. В их числе мифы о братьях-демиургах Ульгене и Эрлике, их слугах (сыновьях), сражающихся за своих повелителей (Керей, Караш и др.), и т. д. Дух Кочеган, культ которого имел эротический характер, был вначале смертным человеком, отличавшимся своим распутством, за это шаман забросил его на седьмое небо. По другому варианту, он был блудливым шаманом и забрался на небо, спасаясь от врагов, по третьему - сыном дочери Ульгеня, соблазнённой сильным шаманом. Шалыг, дух - покровитель охотников у тубаларов и шорцев, также вначале был человеком, сильным и отчаянным, не признававшим богов. Его дерзость дошла до того, что он силой пытался проникнуть в жилище Эрлика и даже сломал в нём несколько дверей. Разгневанный Эрлик ранил его стрелой в ногу и язык и превратил в духа, хромого и заику, мучающего охотников, насылающего на них ломоту в костях и требующего себе жертв. Один из мифов объясняет происхождение духов - хозяев местностей, объектов природы и т. д. (см. Эе). При свержении Эрлика с небес вслед за ним посыпались на землю и его слуги. Падавшие в воду становились хозяевами воды, на горы - хозяевами гор и т. д. В числе наиболее известных «хозяев» - таг-ээзи, «хозяин горы», чаще выступающий в образе женщины, вступающей с охотником в любовную связь, а иногда - старика. Обычно он считался распорядителем диких животных, посылающих их по своему усмотрению охотникам в добычу. От ене (ср. монг. Отхан-Галахан), «мать-огонь», - покровительница домашнего очага, в шаманских мифах - божество огня.
Один из популярных героев мифов - Сартакпай (от иранского сарт, «городской житель», «строитель или торговец»). Сартакпай жил в местности Учык (локализуется в районе совр. села Сростки под городом Бийском) в те времена, когда леса ещё не было, а камни были мягкими. В своих обширных владениях он дал имена горам и рекам, названия зверям и птицам. Нередко он выступает как строитель дорог и оросительных каналов, а также моста через реку Катунь (этот мост он не смог построить, так как помогавший ему сын нарушил запрет свиданий с женщиной в период строительства). В других мифах Сартакпай создаёт крупные реки Алтая. Русло Катуни он прокладывал указательным пальцем. Когда путь ей преградила гора, он прострелил её стрелой и вывел реку на равнину (считается, что отлетевший вниз кусок горы до сих пор высится посреди реки около современного села Ас-кат). Чтобы создать реку Бию, Сартакпай преградил путь рекам, стекающим в Чулымскую долину, поставив поперёк её свою ладонь; так образовалось Телецкое озеро. Затем из этого озера он одним пальцем вывел Бию на равнину, где она соединилась с Катуныо и дала начало Оби.
Ряд мифов восходит к древнетюрк-ским представлениям. Миф о происхождении древних тюрок от сожительства юноши с волчицей нашёл отражение в героическом эпосе алтайцев (воспитание мальчика волком).

Татарские брачные нормы и традиции

Татарские брачные нормы и традиции

Огонь в татарской мифологии

придя с кладбища, татары, участвующие в похоронах, прыгали через огонь, символически очищая себя.

суббота, 1 мая 2010 г.

НАХОДЧИВЫЙ ДЖИГИТ

У одного бедняка было три сына. Собрался старший сын на заработки. Стал отец провожать сына и сказал ему:
— Если попадешь в дальний аул, не нанимайся к баю по имени Муса.
Пошел джигит и попал в тот самый аул, о котором говорил его отец. А в ауле как раз и повстречался с Мусой,
— Бабай, не нужен ли тебе работник? —спросил джигит.
— Нужен,— отвечает Муса. Вспомнил джигит слова отца и говорит!
— А скажи мне, как тебя зовут?
— Меня зовут Муса,— отвечает старик.
— Нет, я не буду к тебе наниматься! Мне отец не велел..
И пошел джигит дальше. Пока он шел по улице, старик кривыми переулками обогнал его и вышел навстречу.
Джигит не узнал Мусу. Поравнялся с ним и спрашивает:
— Бабай, не нужен ли тебе работник?
— Нужен,— отвечает старик.
— А как тебя зовут? — Муса.
Джигит подумал: «Наверно, в этом ауле всех стариков зовут одинаково. Выбирать нечего, надо наниматься», и спрашивает:
— Какую плату мне дашь? Муса говорит:
— Плата моя вот какая: каждый день буду давать тебе ломоть хлеба и чашку чаю. А если не будешь этим доволен, то дам я тебе сто ударов кнутом и денег не заплачу. А если я буду твоей работой недоволен, тогда ты дашь мне сто ударов и потребуешь деньги.
Согласился джигит на условия Мусы, стал у него работать. Проработает джигит целый день, проголодается, вернется домой, а ему подают чашку чаю да один ломоть хчеба. Совсем похудел джигит от такой еды. Вернулся он однажды усталый с работы, съел ломоть хлеба, выпил чаю, да и стукнул пустой чашкой о блюдечко. А Муса тут как тут и спрашивает:
— Или ты едой недоволен?
— Да как же мне быть довольным, если с утра до вечера работаю, не поднимая головы, а еды вдоволь нет! — рассердился джигит.
Муса задрал джигиту рубаху на спине и, по уговору, начал его сечь кнутом, а потом прогнал домой, не заплатив ни копейки.
То же случилось и со вторым сыном бедняка.
Последним собрался в путь младший сын. Он попал в тот же аул и встретил того же старика.
— Бабай, не нужен ли тебе работник? — спрашивает джигит.
— Нужен,— отвечает старик.
— А как тебя зовут? — спрашивает джигит. Муса,— отвечает старик.
— Ты-то мне и нужен, бабай! Тебя-то я и разыскиваю,— говорит джигит.
Нанялся джигит к Мусе и согласился выполнять все, как и старшие братья.
Проходит день, второй, третий. Джигит знай себе работает, а домой придет — чашку чаю выпьет, ломоть хлеба съест, да еще и улыбается.
Муса-бай спрашивает у него:
— Неужели ты доволен такой едой?
— Да, бабай,— отвечает джигит,— я доволен.
— Ладно,— говорит Муса,— ты хороший работник. Завтра вместе с соседскими работниками будешь пасти овец.
Утром джигит ушел вместе с товарищами пасти овец. Днем зарезал он самую жирную овцу Мусы, сварил большой котел мяса, наелся вдоволь, товарищей угостил.
Вечером пригнал джигит овец, сел ужинать, выпил чашку чаю, съел ломоть хлеба. Хотел встать из-за стола, но Муса остановил его.
— Может, ты едой недоволен? — спросил он. Джигит ему отвечает:
— Нет, бабай, всем я доволен. И сыт я по горло. Ведь днем мы с товарищами зарезали твою овцу, наелись досыта. Вот, может, ты мной недоволен?
— Нет, нет! — ответил Муса-бай.
А сам говорят жене?
— Ему нельзя доверять овец — он перережет их! И послал Муса джигита пасти коней.
Утром пошел джигит с товарищами коней пасти. Днем выбрал он самую жирную лошадь из всего табуна, зарезал ее, наварил полный котел мяса, сам наелся и товарищей угостил. А конскую шкуру они продали и на эти деньги у проезжего купца купили чаю и сахару. Вечером вернулся джигит домой, присел на краешек нар, глотнул чаю, кое-как прожевал кусочек хлеба и стал подниматься с места, но Муса остановил его и спрашивает:
— Может, ты едой недоволен?
— Нет, бабай, я всем доволен,— отвечает джигит. — Ведь днем мы твою лошадь зарезали, мяса вдоволь наелись. Вот, может, ты мною недоволен?
— Нет, нет! — отвечает Муса-бай сквозь зубы, а сам чуть не стонет от досады. — С завтрашнего дня ты будешь работать при доме.
Через несколько дней пришли к Мусе-баю гости. Вышел Муса во двор и говорит джигиту:
— Зарежь-ка для гостей овцу.
— Которую зарезать прикажешь? — спрашивает его джигит.
Муса говорит?
— Зайди в овчарню, хлопни в ладоши, которая овца на тебя оглянется, ту и зарежь.
Джигит вошел в овчарню, хлопнул в ладоши. Овцы с перепугу шарахнулись в другой угол и уставились все оттуда на него. Джигит прирезал их всех одну за другой, а потом с одной снял шкуру и принес мясо в дом. Муса его и спрашивает?
— Почему долго возился?
— Дела было много, бабай,— отвечает ему джигит. — Овец в овчарне много, все они на меня оглянулись: мне и пришлось их всех прирезать, еле управился! Может, ты мной недоволен?
— Нет, нет!—отвечает Муса-бай, а сам чуть не плачет. Пошел Муса-бай к жене и говорит ей:
— Этот джигит нас вконец разорит! Знаешь ли ты, что он натворил? Всех наших овец прирезал! Нужно от него избавиться, пока еще не поздно. Пошлем-ка его к лесному озеру, будто за нашими конями, а там звери его и разорвут.
— Так и сделай! — говорит жена.
Послал Муса джигита в лес. Джигит пришел в лес, отыскал озеро. Видит, на берегу много лип растет. Он содрал с молодых лип кору и стал плести веревку из лыка. Откуда ни возьмись, прибегает див, спрашивает: — Что ты тут делаешь?
— Ничего,— спокойно отвечает джигит. — Вот сплету веревку да и подвешу на ней озеро к самому небу.
Див молча нырнул в озеро, вытащил оттуда лошадь и говорит:
— Сначала попытайся поднять лошадь да пронести ее вокруг озера, тогда я, может, и поверю твоим словам.
— Покажи, как это делается,— говорит джигит. Див взвалил лошадь себе на плечи, обнес ее вокруг озера, запыхался и остановился перед джигитом:
— Теперь твоя очередь.
Джигит связал из веревки уздечку, накинул ее лошади на голову, потом вскочил ей на спину, обскакал вокруг озера и говорит:
— Видишь, как я могу лошадь носить!
Удивился див, снова нырнул в озеро и говорит старшему;
— Абый, мне страшно; сидит на берегу джигит, грозится наше озеро к небу подвесить.
Вынырнул старший див из озера, спрашивает джигита:
— Что ты тут делаешь?
— Увидишь, когда я озеро к небу подвешу,— отвечает джигит.
Спустился старший див на дно озера, вытащил оттуда двадцатипудовую чугунную дубинку и говорит джигиту:
— А ну, попробуй подбрось эту дубинку к небу да поймай ее на лету одной рукой и осторожно положи на землю. Тогда я поверю, что ты и в самом деле силен!
— Сначала сам попробуй,— отвечает джигит.
Див, ни слова ни говоря, подбросил чугунную дубинку под облака, а когда стала она падать, подхватил ее и положил на землю.
Подошел джигит к дубинке, схватился за нее обеими руками, поднял голову и уставился на тучу, которая проплывала над лесом.
— Чего ты смотришь? — спрашивает див.
— А я прицеливаюсь. Ведь я подброшу дубинку так, что она угодит за тучу и уж обратно на землю не упадет,— отвечает джигит.
Перепугался тогда див, что останется без дубинки, и стал просить:
— Не надо, не надв, не кидай!
А джигит упрямится:
— Раз сказал — значит, подброшу. Не мое дело с тобой споры заводить.
— Если послушаешь меня, я выполню любое твое приказание,— просит див.
Подумал джигит и отвечает:
— Я оставлю дубинку, если ты посадишь меня к себе на спину и вместе с твоим братом отвезешь к моему хозяину Мусе.
Согласился див. Вызвал брата из озера, посадил джигита себе на спину и повез.
На опушке леса увидел джигит поваленный дуб.
— Остановись! — крикнул он диву. — Вон лежит веретено моей матери. Она его потеряла, когда ходила в лес за ягодами. Захватим-ка его с собой!
Поднял див поваленный дуб, а сам думает со страхом: «Если у его матери такое большое веретено, то какова же у него мать?»
На берегу реки джигит увидел мельничный жернов.
— А вот и головка от веретена моей матери! — воскликнул он.
Жернов понес младший див. Так они дошли до аула.
А в это время Муса спокойно сидел на лавочке у ворот и грелся на солнышке. Вдруг он увидел двух дивов. Муса весь затрясся от страха. А джигит как ни в чем не бывало ввел дивов во двор, показал, куда положить дуб и жернов, и сказал Мусе:
— Бабай, я привел двух коней. В конюшню, что ли, их отвести?
— Отпусти ты их скорее на волю, не показывай мне их! — прошептал перепуганный Муса-бай.
После этого случая Муса накормил джигита вволю, ни о чем не расспрашивал, а вечером сказал:
— Сегодня ты ложись спать в клети.
Джигит лег в клети, а Муса с женой вскипятили полный котел воды и вылили на него через потолок: хотели работника кипятком обварить.
Но джигит не спал. Как только вода стала просачиваться через потолок, он вскочил и отошел в угол. А Муса, очень довольный своей выдумкой, говорит жене:
— На этот раз нашему работнику спастись не удалось! Завтра мы его похороним.
Утром Муса подошел к двери клети, ухмыляется и спрашивает:
Ну как, работничек, хорошо ли выспался? Не беспокоил ли тебя кто ночью? И вдруг слышит в ответ:
— Выспался я, бабай, очень хорошо. Ночью меня теплым дождем окропило, очень я доволен остался.
Вернулся Муса и говорит жене:
— Работник-то жив! Кипяток ему теплым дождичком показался! Видно, его никакая смерть не берет. Скорее он сам нас погубит!
Погоревали они, подумали и решили бежать из собственного дома. Жена бая принялась за стряпню — напекла лепешек на дорогу. Муса сложил их все в мешок и привязал его к задку телеги. А джигит приметил все это, выбрал время, вытащил из мешка все лепешки, залез в пустой мешок сам и притаился там.
Вечером Муса запряг коня, усадил свою жену в телегу и выехал со двора.
Ехали они, ехали — спешили, коня подгоняли, пока не добрались до берега реки. Муса и говорит:
— Наконец-то мы избавились от работника! Здесь уж он нас не найдет!
Распряг Муса коня, и улеглись они на берегу с женой спать. А джигит вылез из мешка, поймал коня и стал его запрягать в телегу. Проснулся Муса, поднял голову, видит—работник коня запрягает.
— Бабай, ты не рассердишься, если я уведу твоего коня? — спрашивает джигит.
— Ты у меня всю скотину извел, а теперь и коня уводишь! Как же мне не сердиться? — закричал Муса и вскочил на ноги.
— А, так ты недоволен? — сказал работник. — Ну, так получай по уговору! Помни уговор! — сказал тут джигит.
Связал он Мусе руки и ноги, задрал на спине рубаху, стал его бить кнутом и приговаривать:
— Это — за моего старшего брата, это — за моего среднего брата, а это — за меня самого!

Гульчечек

В давние-предавние времена жила в темном лесу старуха-убыр — ведьма. Была она злая-презлая и всю жизнь людей на плохие дела подбивала. А у старухи-убыр был сын. Пошел он раз в деревню и увидел там красивую девушку, по имени Гульчечек. Понравилась она ему. Утащил он ночью Гульчечек из родного дома и привел к себе в дремучий лес. Стали они жить втроем.
Собрался однажды сын убыр в дальнюю дорогу.
Осталась Гульчечек в лесу со злой старухой. Затосковала она и стала просить:
— Пусти меня к моим родным погостить! Соскучилась я здесь.
Не отпустила ее убыр.
— Никуда,— говорит,— я тебя не отпущу, живя здёсь! Уйдет убыр из избы, а сама запрет Гульчечек на крепкий замок!
Только случилось раз, что убыр ушла в лес на всю ночь и забыла запереть дверь. Увидела Гульчечек открытую дверь, обрадовалась. Стала собираться в дорогу. Собирается она, а сама песню поет:

Стало в лесу светло,
В небе луна взошла.
Выну из печки беляши,
В гости домой пойду!

Вынула Гульчечек из печи беляши, завернула их в платок и пошла поскорее к родным в деревню. А убыр вернулась домой, видит: нет Гульчечек и беляшей нет. Разозлилась убыр. Обернулась серым волком и пустилась за Гульчечек в погоню.
Бежит она, обнюхивает дорогу, высматривает следы, а сама хриплым голосом поет:

Хвост мой, как сноп ржаной,
Машу я хвостом и рычу:
Беляши мои отдай —
Не то на куски разорву.
Не то на куски разорву!

Услышала Гульчечек песню старухи-убыр — испугалась. Отдала бы она беляши, только уж нету ни одного — съела их Гульчечек... Оглянулась она по сторонам. Туда посмотрела, сюда посмотрела — видит, стоит неподалеку старый, дуплистый вяз, ветки во все стороны широко раскинул. Подбежала к нему Гульчечек, запела:

Развесистый вяз.
Тенистый вяз!
Злая убыр меня догоняет.
Спрячь поскорей меня, вяз!
Укрой поскорей меня, вяз!

Пожалел старый вяз Гульчечек. Раскрыл свое дупло, в котором белка зимой орехи прятала, в котором сова днем отдыхала. Гульчечек забралась в дупло и притаилась там. Подбежала убыр к вязу. Стала землю когтями царапать, стала выть да рычать. Всю ночь от вяза не отходила. А Гульчечек сидит в дупле и голоса не подает. Как только взошло солнышко, испугалась убыр светлого дня и убежала к себе домой.
Выбралась Гульчечек из дупла, поблагодарила вяз за приют и побежала дальше. А убыр дождалась вечера, снова обернулась волком и опять пустилась в погоню за Гульчечек. Напала на ее след и запела:

Хвост мой, как сноп ржаной,
Машу я хвостом и рычу:
Беляши мои отдай —
Не то на куски разорву.
Не то на куски разорву!

Услышала Гульчечек голос убыр— совсем оробела, не знает, что и делать. Оглянулась она по сторонам. Туда посмотрела, сюда посмотрела — увидела круглую полянку, а на полянке маленькое озеро. Стала Гульчечек просить:

Озеро серебряное, полноводное!
Догоняет меня старуха-убыр.
Спрячь поскорей меня, озеро!
Укрой поскорей меня, озеро!

Пожалело озеро Гульчечек. Взволновалось, выплеснулось из берегов, окружило то место, где Гульчечек стояла, оградило ее от убыр глубокой водой.
Всю ночь выла старуха-убыр, всю ночь царапала когтями камни на берегу озера, а добраться до Гульчечек так и не могла.
Как только занялась утренняя заря, побежала убыр от озера в темный лес. Тут озеро взволновалось, отхлынуло в сторону, на свое прежнее место, и Гульчечек вышла на сушу. Поблагодарила она озеро за приют и поспешила дальше.
Шла она, шла — вот и утро прошло, и день миновал, и снова вечер настал. Вышла Гульчечек к опушке леса. Отсюда и родная деревня видна. Думала Гульчечек, что беда уже прошла, да не тут-то было! Злая убыр обернулась опять волком, бежит по пятам, совсем догоняет, вот-вот схватит... А сама воет:

Хвост мой, как сноп ржаной,
Машу я хвостом и рычу:
Беляши мои отдай —
Не то на куски разорву,
Не то на куски разорву!

Испугалась Гульчечек. Куда деться? Куда спрятаться?.. Оглянулась она по сторонам. Туда посмотрела, сюда посмотрела — увидела на краю поля высокую березу. Забралась поскорее на самую верхушку, села на ветку и сидит.
А убыр подбежала и стала когтями подрывать корни у березы. Сама от злости воет и рычит.
«Неужели погубит меня злая старуха-убыр? — думает Гульчечек. — Неужели не увижу я больше мать, отца?..»
Тут подлетел скворец и сел на вершину березы. Стала Гульчечек просить его:

Черноглазый скворушка.
Чернокрылый скворушка!
Возьми волосок из моей косы,
Возьми родным его отнеси,
Отнеси поскорей, скворушка!

Вырвала Гульчечек два волоска из косы и подала их скворцу. Схватил скворец волоски и полетел к дому Гульчечек, к ее матери, отцу. Прилетел и повесил волоски на ворота. Вышел тут к воротам старший брат Гульчечек, увидел волоски и говорит:
— Это мой конь терся гривой о ворота и свои волоски оставил. — Снял он волоски и натянул их вместо струн на свою скрипку.
— Дай-ка я попляшу да на скрипке поиграю! — говорит его жена. Взяла она скрипку и только притопнула ножкой, только коснулась струн, как запели струны голосом Гульчечек:

Плясовую не играй:
Поясница болит.
Ножками не топай:
Головушка болит!

Удивилась жена брата:
— Ой, вы только послушайте: скрипка человечьим голосом поет! Не велит плясовую играть, не велит ножками топать!
Взял брат скрипку в руки. Не успел струны тронуть, как скрипка сама запела голосом Гульчечек:

Не тронь, не тронь, братец;
Голова болит.
Не щипли ты струны:
Волосы болят!..
На опушке леса белая береза,
На ее вершине Гульчечек.

У корней березы воет злая убыр,
Корни подрывает,
Гульчечек погубит.
Не играй ты, братец, скрипку отложи,
На опушку леса ко мне поспеши!

Не стал брат раздумывать, взял тяжелую дубину, вскочил на коня и помчался на опушку леса.
А убыр уже подрыла корни у березы. Шатается, качается береза — вот-вот упадет!
Подскакал брат к старухе-убыр, ударил ее своей тяжелой дубинкой. Упала злая убыр и крикнуть не успела. Брат снял Гульчечек с березы, посадил на коня и привез домой, к отцу, к матери.
Обрадовалась мать, обрадовался отец. Стали они жить все вместе дружно и счастливо...
Я у них был — вчера пошел, сегодня вернулся. Чаю с медом напился, пирогов наелся.

понедельник, 11 января 2010 г.

Языческие обряды и заговоры

Языческие обряды и заговоры

Казанские татары, кроме предписываемых мохаммеданством обрядов и заговоров, имеют еще и другие обряды и заговоры - языческие, и я заметил, что посредством совершения некоторых языческих обрядов - именно тех, о коих сообщу ниже - они надеются избавиться от следующих болезней: - холеры, скотского падежа, оспы, сглаза, боли в животе, водянки, лихорадки, бешенства, случающегося от укушения бешеною собакой, и от так называемой “сучьей титьки”. Кроме того, посредством этих обрядов, они умилостивляют или прогоняют без разговоров и побеждают враждебных им баснословных существ, мертвецов и вообще стараются избавиться от несчастья. К этим же обрядам прибегают по домогательству чего-нибудь выгодного и полезного в их хозяйственной жизни. Я успел записать лишь немного подобных обрядов и заговоров, отчасти и потому, что обряды таковые со дня на день все более и более выводятся, вследствие влияния мохаммеданства на жизнь наших татар, и заменяются изобретаемыми мохаммеданством; но и то, что я записал, кажется мне весьма не лишним в научном отношении.

катя гордон фильмы смотреть онлайн

1. Когда явится холера, или скотский падеж, кругом деревни обходят с плугом. Мужчины и женщины здесь не участвуют, но только незамужние девушки, у коих в это время, голова бывает раскрыта; они одеваются в самую лучшую, праздничную одежду, распускают себе волосы, подпоясываются новыми платками я запрягаются вместо лошадей в плуг. Не знаю однако, сколько для этого нужно девиц. У всех в руках бывают кнутья. Участвуют здесь еще старухи. Одна старуха едет впереди верхом на помеле; волосы у нее также растрепаны. Другая старуха держит ручки плуга, гайкает, бьет девиц и правит ими, как лошадьми посредством вожжей. Третья старуха едет сзади также на помеле. В это время никого не пускают в деревню и осмелившегося въехать забьют до смерти; равным образом и из деревни не выпустят никого. Надеются, что холера убежит, и падеж скота прекратится от такого противного и страшного зрелища.

В начале лета, когда в первый раз нужно выгнать в поле скот, то для предохранения его от падежа, в день выгона делают татары в земле ворота и прогоняют через них весь скот; туда же и люди проходят. Это называется “прохождение сквозь землю”. Говорят: к прошедшему через землю скоту не прикоснется зараза. В этот день не оставляют старого огня и старой воды. Для точного исполнения обряда посылают нарочного с приказанием, чтобы по всем домам был затушен старый огонь и вылита была старая вода. Потом весь мир собирается на одно место, и потерши дуб о дуб, добывают таким образом огонь. Всякий берет от этого огня. Это называется изведение “нового огня”. Потом воду берут из водных вместилищ отдельно, смотря по нужде.

Когда случается скотский падеж, то запирают новым замком губы первой падшей скотины и зарывают ее в полевых воротах, веря, что мор непременно прекратится.

2. Чтоб оспа на ребенке была легче, делают следующее: дают белую утку или белого гуся в подаяние бедняку, а потом, когда дитя начинает выздоравливать от оспы, варят кашу, которая и называется чячяк-буткасы (“оспенная каша”): иначе, думают, оспа будет тяжела. Этот обряд, по-видимому, делается для умилостивления чячяк-анасы (“оспенной матери”) и чячяк-ияси (“оспенного хозяина”), кои заседают будто бы в больших оспинах.

3. Детям, для предохранения их от сглаза, татары делают на лицах черною или голубою краскою марушки, - в том рассуждении, что, дескать, глаз взглянет прежде не на лицо, а на марушку, и не подействует на здоровье ребенка. Кроме того, ребенку привязывают каразиево семя (семя черновки) в мешочке, и опять для того, чтобы кто не сглазил его, - Споласкивают дверную ручку или скобу водою, и обмочив в воду утиральник, трут им ребенку лицо. - Наконец, чтобы кто не сглазил ребенка, привязывают ему частицу можжевелового дерева. - А если татарин чего-нибудь сильно испугается и захворает, то куркулык куялар (буквально: “кладут испуг”), то есть выливают растопленный свинец в воду, и кургашин (свинец)1 в воде принимает разные формы, иногда, по уверению татар, даже образ человека. Потом вылившуюся фигуру подвязывают испуганному и верят, что болезнь пройдет. Из последних двух фактов нельзя не видеть, что хворь производит не “сглаз”, а джин (злой дух), который боится можжевельника, и как увидим ниже, топора, и по-видимому, еще свинца: стало быть и все действия обрядные употребляются здесь татарами к тому, чтобы обессилить зловредное влияние на их жизнь баснословных джинов относительно сглаза.

4. Когда татарин пьет воду из ручья, озера или реки и почувствует внутри боль (что очень возможно в летние жару, когда рабочий люд рад холодной воде, может быть - даже по своему содержанию и без того очень вредной), то говорит: “вода видно меня держала”, и потом в воду, где пил, пустит яблоко или желток яйца, будучи уверен, что боль пройдет; или же он берет в горсть траву, бросает ее в воду и говорит: “Да не удержит меня вода”. Я здесь вижу остаток, с одной стороны, древнего боготворения татарами водной стихии, а с другой - умилостивление ими водных баснословных существ.

5. Если татарин пухнет, его поят можжевеловыми ягодами - это в самом деле полезное лекарство против водянки - и джин, виновник опухоли, убежит: видно, по мнению татар, ему противен можжевельник!

6. Через страдающего лихорадкою татары проводят медведя, веря, что лихорадка, испугавшись зверя, убежит. Надевают еще на лихорадочного медвежью или волчью шкуру, кладут в пазуху, во время трясения, кожу змеи, и все это для прогнания лихорадки.

7. Ест, и по словам татар, якобы выздоравливает от такого лекарства, из каждого дома по одному икмяк-буруны (“нос хлеба”, то есть по-русски - припеку хлебную) и принимает это подаяние непременно в боковое окно.

8. Если у татарина под мышкою появится собачья титька, то ее “заговаривают”, употребив хлебную припеку, которою во время затоваривания прикасаются к болезненному - наросту, и потом припеку отдают четырехглазой собаке, чтобы она ее съела. Четырехглазою собакою татары называют такую собаку, у которой над каждым глазом на шерсти по пятну особого цвета: два глаза и два пятна - по-татарски выходит: четыре глаза.

Для заговоров, как против собачьей титьки, так и против кыярака (это - особая боль в пахах) и баки (жабы), служит одна и та же формула: разница в действии при заговоре состоит только в том, что заговаривая сучью титьку берут в руку хлебную припеку; заговаривая кыярак (огурец, по-татарски - кыяр), берут огуречное семечко, а заговаривая баку (лягушку, жабу), берут в руку черепашью косточку (черепаха по-татарски губурлю-бака), и касаясь больного места этим орудием, произносят:


Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять:
от девяти да возвратится2,
в пыль и прах да отойдет!

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь:
от семи да возвратится,
в ветр и вихрь да отойдет!

Раз, два, три, четыре, пять:
от пяти да возвратится,
на распутие пяти путей да отойдет!

Раз, два, три:
от трех да возвратится,
на распутие трех путей да отойдет!

Раз:
от раза да возвратится,
заговор наговор таков был,
что этого только ждала (то есть болезнь);
но не моею рукою,
но рукою Айша-Батман!


Сказав числительное, припекою, семенем или косточкою касаются раз вольного места, а проговорив колено заговору, плюют раз на сторону. Айша-Батман есть собственное имя и прозвание женщины, как я полагаю, “давившейся искусством производить заговоры.

9. Перед христианскою Пасхою, в деревнях, в великий четверг, татары пекут оладьи, празднуя этот день в честь умерших, которые по их мнению, будто бы в этот день восстают и ходят везде, невидимо. В этот день они не только не запрягают лошадь, но даже и не надевают на нее хомута, боясь как бы мертвецы не огадили его.- Еще у татар есть не менее замечательное верование, именно то, что деньги, полагаемые перед русскою иконою на путях в столбах, не годится брать; иначе икона силою сойдет на руки вора, или прилипнет к его устам. Самую икону они называют словом тарн, происходящим от монгольского слова Тенгри, бог, - зная, что христиане, на иконах своих изображают чувственно являемый людям достойным образ сверхчувственного Божия естества.

10. Беременные татарки, по татарскому поверью, видят в воздухе убыра, когда он летит, - в образе огня летящего; чтобы убыр не причинил вреда, считают нужным поразить его рябиновыми вилами, и, якобы, он от этого рассыплется в прах. - Когда душит татарина албасты, то чтобы избавиться от неприятности давления, он считает достаточным пошевелить мизинцем - и душитель удерет. - Чтобы выжить джина, засевшего в татарина или татарку, татары жгут горючую, серу и дымом дмухают страждущему в нос, а кроме того, обсыпав бального порохом, зажигают порох; еще кладут под постель его топор или что-либо железное: испугавшись всего этого, бежит джин от татарина или татарки без оглядки.

11. В деревнях на маслянице, девицы-татарки, севши на прядильные орудия, катаются, желая, чтобы лен вырос тонок, долог, бел и волокнист. - Черепа лошадиные на загороду огорода или пашни татары вешают для того, чтоб уродились овощи и хлеба. - Здесь скажем о кладах. Деньги, закопанные в землю, от продолжительного их неупотребления людьми, завладеваются диу-пэрием, и сам он, в свою очередь, по поверью здешних татар, есть превращение из денег. Где лежит клад, там это баснословное существо многоразлично является и кричит на разные лады: “Возьми меня, возьми меня!” Но взять клад без обряда нельзя; обряд же здесь употребляется следующий: ночью, где татарину было виденье, насыпает он золы, а утром идет смотреть, какой на золе виден след: кошки, собаки или человека - такое животное и нужно на месте клада, по поверью, зарезать и потом уже будто бы можно получить сам клад. Нет ли здесь намека на то,. что древние татары приносили древним своим богам - огню, воде, мертвецам, водяным, пенатам, чертям - в жертву кошек, собак, людей3? Клад иногда, по поверью татар, бегает в образе кошки, и тогда, чтоб его получить, татарину будто бы довольно только произнести бисмиллю, толкнуть кошку ногой, и - получай денежки! - В летнее время, когда бывает засуха, татары, отчаявшись в надежде на дождь, отправляются к реке или озеру, варят здесь кашу (джангыр-буткасы - “дождевую кашу”): у кого берут крупу, у кого масло, у кого соль, у кого молоко. Сварив здесь кашу и съев ее, в рубахах, но не в верхней одежде, бросаются в воду: и верят бедняки, что после этого пойдет дождь.

12. Если татарченок упадет на землю, то на место падения его приходит кто-нибудь, или он сам возвращается, вколачивает гвоздь тут в землю и выливает чашку воды, чтобы не сделалось с ребенком какого-нибудь вреда. Другие, впрочем, удовлетворяются советом ребенку плюнуть на это место.

1 Курмак - бояться, куркушман - вместе бояться, курку - боязнь, кулык - испуг.

2 То есть откуда пришла оная болезнь.

3 И кажется, можно по догадке и выводу из сказанного выше во 2-м, 4-м и 11-м пунктах прибавить еще: Вверхуток, белых гусей (домашних птиц), яблоки, яйца, кашу (свою пищу обыденную) и лошадей (домашний скот).

перевод с испанского на русский
Детские, мебель для гостинной, шкафы-купе

Мифический существа

Вообще татарские баснословные существа, кажется, удобно можно подвести под следующие два отдела: 1) существа, обитающие в воде, и 2) существа, живущие на суше.

К первым я отношу следующие баснословные существа: су-бабасы, су-ияси, су-анасы, юха; а ко вторым: убыр, албасты, уряк, бичура, уй-ияси” абэар-ияси, чячяк-анасы, чячяк-ияси, шюряли, джин и диу-пэри.

Рассмотрим прежде баснословные существа, стихия которых вода.

1) Под именем су-бабасы татары разумеют живущего в воде (по собранным мною сказкам именно в озере) повелителя воды, водяного деда. Но ни в одной сказке не видно, чтобы дед этот выходил когда-либо из воды и относился к людям непосредственно; на это у него, как видно, есть родственное ему существо, вроде слуги, докладчика и исполнителя его повелений, это -

2) Су-ияси (то есть “водяной хозяин”). В одной из записанных мною татарских сказок, су-ияси является татарину в образе бойкого мальчишки, посредника между татарином и своим повелителем, водяным дедом, - и образе посредника глуповатого, трусливого, неопытного, не знающего хорошенько татарина, но более сильного, чем татарин и менее, чем медведь.

3) Су-анасы, как показывают сами слова, есть существо женского пола, ибо по-русски означает “водяную мать”. Так как у татар нет более имен водяным существам, исключая юхи, неродственной по своему происхождению описанным сейчас, и так как, по словам татар, сказанные существа родственны между собою, то я заключаю, что су-анасы есть мать су-ияси и жена су-бабасы. Еще надобно заметить, что су-анасы бывает иногда видима нечаянно подошедшему к воле татарину в образе женщины, чешущей себе гребнем волосы - видима и днем и ночью. Больше ничего не могу о ней сказать; замечу только, что в рассказах слово су-анасы татары часто и по произволу заменяют словом су-ияси. Разумеется, не могло быть этого в старину; иначе к чему два слова для одного понятия?

Впрочем, что касается до того, что, .по понятиям татар, баснословные существа исполняют брачные обязанности - это несомненно и докажется и моими исследованиями, кои сообщу ниже, и чувашским баснословием, допускающим между богами мужей, жен, детей и проч. Чуваш потому мы должны иметь здесь в виду, что они так же, как татары, тюркского происхождения.

4) У всех известных народов змеи служили и служат предметом баснословных сказаний; так и у татар. У них баснословие о змеях является со следующими чертами: все змеи бывают черного цвета, исключая князька их (джилан-падшасы), который белого цвета. Черные змеи злобны в отношении к татарину, а белый благоволит ему, и сверх того, имеет дар предвидения и предсказывания и пользуется им во благо татарина. Кроме того, кожа змея вообще прогоняет будто бы лихорадку. Если змей (джилан) проживет сто лет, то состарившись превращается в дракона (аждага). Сверх того, дракон живет на свете ни больше, ни меньше как тысячу лет и совершенно не водится в татарщине. Куда же девается столетний, только что превратившийся в дракона? - Его подхватывает облако, несет на морской остров и здесь бросает. Татары уверяют, будто бы в то время, когда дракон несется по воздуху, в облаках бывает даже видно, как он бьет своим хвостом и волнуется. На острове, по прошествии тысячи лет, дракон превращается в юху-девицу. Превратившись в юху, дракон может принимать на себя различные чувственные образы и в них являться татарину, чтобы всячески вредить ему; между прочим он принимает иногда образ девицы необыкновенной красоты, которая расчесывает себе волосы, сидя на берегу озера. Превратившись в девушку, юха может сделаться женою, может выйти замуж. При этом муж непременно пламенно полюбит свою супругу; но вместе с тем будет все более и более худеть. Вот что такое юха-кыз, юха-девица! Но вот вопрос: может ли татарин как-нибудь узнать, что вместо женщины-человека он женат на юхе-девице? - Может, и вот каким образом: 1) у юхи всегда выходит самый дурной запах изо рта; 2) юха никак не может обойтись без воды; 3) у юхи не бывает пупа, и наконец 4) impossibilis est virilis pudenti erectio coiti causa corporei. Но имеет ли татарин, женившийся на юхе, средство избавиться от юхи, притом не подвергаясь опасности быть съеденным этим чудовищем? (Конечная цель брака юхи с татарином и состоит в том, со стороны юхи, чтобы съесть татарина, если последний поддастся на обман). Не знаю, имеет ли. Впрочем, а одной из записанных мною сказок усматривается что-то подобное такому средству. Дело такого рода: один царевич женился на юхе-девице (разумеется, по любви и неведению), и когда по всем сейчас сказанным признакам убедился, что живет с чудовищем, то построил украшенный извне и внутри, без окон и дверей, терем из одного железа; пригласил туда, после нескольких усилий, свою таинственную супругу, потом мгновенно защелкнул за ней вход в терем, и обложив его со всех сторон дровами, развел вокруг него сильный огонь и таким образом предал юху сожжению. Царевич при этом даже слышал, как юха-девица превратившись опять в змею громадным хвостом своим била во все стороны терема, и оттого все здание ужасно тряслось. Из другой сказки видно, что юха из девицы обращается в змею еще тогда, когда тихонько от мужа, во время его сна, идет ночью на озеро пить воду, так как муж не поставил в избе на ночь воды, а озеро находилось близ дома. В сказке о царевиче и юхе-девице приводится замечание, что когда юха истлела в тереме, пепел ее начали брать люди и делать из него лекарство, под названием терьяк1.

Перейдем теперь к баснословным существам, обитающим на суше.

1) Убыр, у малороссов упырь, у чуваш вобур (в действительности вампир, животное кровожадное, водящееся в Южной Америке), по понятиям татар, есть такого рода баснословное существо, которое, хотя иногда и действует отдельно и самостоятельно, но всегдашнее внталище имеет в одном каком-либо человеке, который потому и называется убырлыкши (“вампир-человек”). Убырами в сказках я встречал старух (убыр-карчык). Узнать убыра-человека татарин может легко потому, что у него под мышкою вовнутрь организма бывает дырка, через которую входит в человека убыр. Убыр, как у русских “домовой”, может давить татарина и даже являться ему наяву. Когда убыр давит татарина, то этот последний не может шевельнуться; но если только ему удастся как-нибудь укусить убыра. тогда то лицо, в котором давящий убыр имеет свое пребывание, будет непременно укушено в тот же член, в который давимый татарин грызнул убыра.

Убыр-старухи всегда, по сказкам, живут в глуши и вдали от татарских жилищ, куда может попасть татарин, только сбившийся с дороги - когда идет или едет. Живут они в избушках, только не на курьих ножках, как в русских сказках. Впрочем, бывают случаи, когда татары, имея нужду узнать о потере чего-нибудь важного, сами стараются отыскать убыр-старуху; но это бывают счастливцы, люди достойные, силачи, хитрецы. Как же они узнают о местопребывании убыр-старухи? А вот как: они пускаются в путь, куда глаза глядят, и после долгого странствования находят, наконец, на берегу озера женщину-красавицу, расчесывающую себе волосы гребнем; она-то и сказывает, где живет убыр. Но не подумайте, что это юха-кыз; юха татарину только вредит; а это жена диу-пэри, татарка, похищенная в детстве этим страшным и таинственным существом. Не об этом-после. Бывают однако случаи, когда дорогу к убыр-старухе показывает татарину не жена диу-пэри, обыкновенно сочувствующая человеку, а тот, кто уже был у старухи: в этом случае посещают убыр-старуху люди недостойные, сребролюбивые и сластолюбивые. Как те, так и другие, отыскивают жилье старухи всегда во время ночи, по огоньку, видимому издалека из избушки. При входе застают старуху за едою: она ест огонь. Вошедший непременно должен приветствовать старуху обычными словами: “эс-саляму галейкюм!” (мир вам!), иначе беда: съест его старуха. Однако же силачи, вроде тех, которые носят в дороге 40-ка-пудовую дубину, обуты в 10ти-пудовые башмаки и перебрасывают через мечеть тройку с возницей и алпаутом (“барином”, а собственно - становым или капитаном-исправником, то есть людьми вообще тяжеловесными), никогда не дают салям убыр-старухе, и когда та, разъярившись, объявляет им, что она скомкает их, силачи (джигит, “молодец”) одним взмахом сабли порешают жизнь убыр-старухи. Эти люди всегда и сами собою, без советов убыр-старухи, к которой и заходят видно более только из любопытства, совершают свои трудные предприятия.

Если посетитель убыр-старухи - особа женского пола, то убыр-старуха всегда просит ее истопить для себя баню и в бане попарить ее. Но, по хитрости своей, убыр-старуха не выражает своего желания прямо, то есть вместо того, чтобы сказать: “я хочу, чтобы ты меня до бани донесла на руках”, она говорит: “дочка, я стара, сама идти не могу (врет хитрая: недаром татары проворного всегда называют убыром!), веди меня под руку, и если я не скоро буду шагать, подталкивай шибче меня в зад”. Вместо того, чтобы сказать: “попарь меня хорошенько”, убыр-старуха говорит: “ты поколоти меня хоть комельком веника”. При этом честные и бескорыстные, или завозимые в лес на погибель, татарочки умеют угодить старухе; несут ее до бани и обратно на руках, парят листьями, а не комлем. Но корыстные волю ее исправляют дословно: пихают в зад и дуют на полке веником, - что есть мочи. На пути из бани убыр-старуха делает испытание своей гостье в честности. Это совершается так: “дочка, - говорит старуха гостье, - пошвыряй гребнем в голове - что-то чешется”. И когда гостья открывает старухе голову - о чудо! видит, что вся голова ее унизана жемчугом, камнями драгоценными, золотом, серебром. Разумеется, честная не увлечется, по мнению татарских сказок, таким головным убором; но корыстная всегда набьет себе драгоценностями пазуху и карманы. Но то и другое не скрывается от убыр-старухи. “Дочка - говорит убыр гостье, - потешь меня: попляши!” Понятно, что у воровки, во время прыганья, все вылетает. Старуха со злобой обличает гостью в воровстве и отнимает свою собственность. Но этим дело не кончается; убыр-старуха делает своей гостье новый искус. “Посмотри-ка, дочь моя, в бане у меня в печи сушился солод; не высох ли он?” Гостья отправляется, и вместо солода, находит в печи, в большом корыте, кучи драгоценностей. Честная, разумеется, опять устоит против искушения; а жадная, позабыв о первом обличении, опять ворует. В избушке опять пляска - и опять обличение воровки. Я забыл еще сказать, что гостей своих, людей, убыр-старуха угощает притом и человеческою пищею. Далее следует награда за добродетель и наказание за порок. Это происходит так: за добродетель убыр-старуха дает гостье зеленый сундук; а за порок жадной до богатства дает сундук черный. И той, и другой запрещает она смотреть в сундук прежде прибытия в свой дом в деревне. Та и другая исполняют волю старухи. Той и другой, в родном селе, выбегают с лаем собаки навстречу, но не одно и то же выкликают. Первой выкликают: “умирать ушедшая сестра, обогатившись возвращается, вау! вау!” Второй кричат: “обогатиться пошедшая сестра, умирая возвращается, вау! вау!> И в самом деле: первая находит в зеленом сундуке драгоценности, а вторая - змею, которая мгновенно выскакивает из сундука, бросается на нее, и обвившись вокруг шеи, удушает.

Если посетивший старуху-убыр сбился с дороги и обратится к ней с просьбою помочь горю, та дает ему волшебный клубок и велит покатить по земле, и потом за ним идти. Клубок всегда доведет заблудившегося куда следует.

Чуваши своему вобуру, по Сбоеву, приписывают скрадывание и поедание месяца; но не видно, чтобы татарский убыр, доходил до такой способности и смелости.

2) Албасты (от эль-“рука” и басмак - “давить”: существо, давящее кого-либо рукою; или от алт - “перед” и басмак - “давить”: существо, давящее перед, то есть грудь). Это баснословное существо, подобно русскому домовому и татарскому убыру, наваливается на татарина и давит его во время сна, и кроме того, по поверию татар, пьет при этом из сердца кровь. Странно однако, почему воображение татарина не отнесло кровожадность исключительно к убыру, получившему очевидно свое имя от зверя, который в самом деле нападает на людей и больших зверей, прокусывает им кожу и высасывает кровь. Правда, мы сказали выше, что убыр угрожает съесть гостя, но не по кровожадности, а по досаде, что гость не дал салям. Следовательно, не кровь составляет пищу убыра. Кстати замечу: в переносном смысле, татары называют убыром человека работящего и проворного, а именем албасты обзывают неповоротливого и лентяя. Почему это?

3) Уряк (от урмяк, “дуть”). Так называется баснословное существо, являющееся татарину где-нибудь в лесу или на дороге над умершим насильственною смертью. Его видит прохожий татарин, по поверью, в образе человека или копны, переваливающейся и идущей вперед. Также рассказывают татары, что уряк может преобразиться в облако. Если бы прохожий татарин и не увидал сразу на пути мертвое тело, то раздирающий клик уряка непременно обратил бы его внимание на это тело. Если при этом человек захотел бы на видимого издали и кричащего уряка посмотреть вблизи, то уряк сделался бы невидимым. Из страха увидать непонятное и таинственное существо и слышать его раздирающий душу голос татарин всячески остерегается наткнуться ночью на пути на мертвое тело. Когда татарин слишком чего испугается, он говорит: “мой уряк поднялся!” Видно, что уряк имеется у всякого татарина. Так как в настоящее время для выражения слова душа татары употребляют чужое, персидское слово джан, а как однако слово уряк - татарское, может происходить от татарского же глагола урмяк - дуть, то с достоверностью можно заключить, что в баснословии об уряке сохранились еще доселе некоторые домусульманские понятия татарина о человеческой душе.

4) Бичура у татар то же, что у русских простолюдинов - кикимора. Она не причиняет никакого существенного вреда татарину, но сильно и на разные лады беспокоит его ночью: кричит, играет, смеется, шутит, спящего перетаскивает с места на место; вещи, положенные в одно место, прячет в другое, У татар о ней имеется поговорка: “куда делась эта вещь; не бичура ли украла?” Если закроют трубу, ночью она откроет, и вообще шалит. Как попадает в дом бичура? Татары об этом говорят вот что: она попадает в дом тогда, когда татарин долго не кладет в нем печи, а потом переходит в него на житье. Есть ли средства выгнать из дома бичуру? Одни говорят, что для этого нужно разобрать весь дом и построить его на другом месте, а другие утверждают, что довольно привести в дом медведя, и бичура убежит.

5) Уй-ияси (домохозяин). Отличается он от бичуры тем, что в доме не шалит, а занимается полезным трудом: в одном доме чеканит пенязи, в другом прядет, в третьем пишет со скрипом пера по бумаге и перелистывает книги. Однако татарин не пользуется трудом уй-ияси непосредственно; но труд его имеет для татарина предсказательное значение: где уй-ияси чеканит пенязи, там слышавший звуки: “чик! чик!” обогащается посредством торговли, если только займется ею и скует себе капитал, где уй-ияси прядет, там слышавшие нечто звучащее вроде посычки, обогатятся в таком случае или будут благоденствовать, когда займутся этим рукоделием: где, наконец, в доме кто услышит скрип пера и перелистывание книги, то тот сделается ученым. Но в последнем случае в сказках нет слова о богатстве, видно труженикам науки везде оно мало известно! Татары говорят только, что присутствие духа-покровителя и предвещателя только тогда чувствуется, когда в доме тишина и когда кто-нибудь, сидит в одиночку - и естественно!

6) Абзар-ияси (хозяин хлевов). Так, называется воображаемый властелин домашнего скота, лошадей и коров - по преимуществу, имеющий своею столицею конюшни и хлевы. Та скотина, которую он полюбит, всегда бывает жирна, гладка и красива, а которую возненавидит, та бывает потна и быстро худеет. Имеются такие чудаки из татар, которые заметив худобу или частую опотелость на лошади, продают ее и при этом выражаются так: “Эта лошадь мне не по цвету”, то есть не нравится абзар-иясию.

7) Чячяк-анасы и чячяк-ияси (“оспенная мать” и “оспенный хозяин”). По поверью татар, когда ребенок болит оспою, то в больших оспинах именно и присутствуют сейчас сказанные существа. Здесь следует заметить, что одни из татар допускают существование чячяк-анасы, а другие утверждают совокупное бытие того и другого баснословных существ.

8) Шюряли, баснословное существо вроде лешего у русских. Шюряли водятся в лесах и не по одному; видимы бывают татарину в человеческом образе. Все они имеют очень большие груди, из которых одну закидывают на правое плечо, а другую - на левое. Если повстречается им в лесу татарин, то они приглашают его играть в щекотанье, но если тот согласится, защекочивают его до смерти. Но татарин может перехитрить шюряли; а как? Он предложит шюряли играть в щель, и тот, по глупости своей согласившись, погибает. Что же это за игра? Татарин ударом топора вдоль толстого дерева делает в дереве щель, и чтобы она была шире, забивает и нее клин, а когда шюряли засунет в щель свой палец, татарин мигом выхватывает оттуда свой клин и таким образом ущемляет шюрялия. Шюряли завопит от боли диким голосом, чтобы сбежались подобные ему существа, и освободив его от беды, отомстили бы татарину, защекотав его насмерть. Но если раньше татарин на вопрос шюряли: “как ему имя?” догадался ответить: “имя мое былтыр” (прошлый год), то ущемив шюряли и бросившись бежать, спасается, потому что шюряли закричит тогда впопыхах: “прошлый год ущемил!”, а сбежавшиеся товарищи, не только не побегут искать хитреца, а просто расхохочутся над беднягою: “чего искать прошлый год, не найдешь!” - скажут ему тогда в ответ - Видно шюряли очень глупы!

Теперь остается рассказать еще о двух баснословных существах - джине и диу пэри.

Замечу прежде всего, что сейчас исчисленные существа не вполне порождены беспокойным воображением татарина: они принадлежат персам и через мусульманство, принявшее их в свое миросозерцание от арабов, дошли и до ведения татар. Я, разумеется, не стал бы говорить о них, если бы в сказаниях о них не виден был оттенок чиста татарский; мусульманское здесь так незначительно, что догадливый читатель сам усмотрит, в чем оно выражается. Итак, буду продолжать.

9) Джин сам по себе не есть существо бесполое; но может сожительствовать татарину или татарке в образе мужа или жены. Кроме того, джин бывает видим татарину в образе собаки, кошки, змеи, и тот татарин, который увидит джина, начинает хворать нервическою какою-нибудь болезнью, ночью будет бредить или получит водянку. Однако татарину увидать джина случается очень редко, и то нечаянно, ибо сами джины бегут от него. Но много джинов шляется на дорогах в виде слепых, хромых, и притом еще невидимо: вот если татарин заденет как-нибудь нечаянно такое существо, то такой бедняга джин непременно должен будет войти в татарина. Татарин будет страдать, да и джину не легче, и он непременно сам захворает. Другие представляют джина каким-то неотвязчивым существом, которое не только не бегает от татарина, но даже неотвязчивость свою простирает до того, что поваживается по ночам навещать татарок, и когда они спят, ложится подле них и обращается с ними так, как можно одному только супругу. Но, по поверью татар, татарка, имеющая - невольное и бессознательное отношение к джину, не может рожать детей. А равно не видно из легенд татарских и того, чтобы джин, превратившись в жену человека, мог породить ему дитя. Но от союза между собою джинны рожают детей, и это видно из тех же легенд, ибо в них есть указание на то, что джины подменивают своими детьми детей татарских в колыбели и даже во чреве матери. Джины боятся железа (и потому опасающиеся их татары, ложась спать, кладут под постель топор или какое-либо другое железное орудие); боятся еще джины можжевельника, - а почему? Я думаю потому, что татары приписывают джинам, между прочим, водянку; а можжевельник и татарами, и русскими Казанского края употребляется как врачебное средство против этой болезни.

10) Диу-пэри. Дивы являются татарину обыкновенно в лесах и в полях, и притом в различных образах: иногда копною сена, иногда в образе девицы, причем могут выйти за татарина замуж. Живут в особенных своих городах, имеют царства под землею и морем, и невидимо - на земле. На нашей планете, между прочим, они живут и владеют теми местами и там, где положен клад; да и сами кладовые вещи, обыкновенно неблагоприобретенные, от продолжительного пребывания в земле порождают дивов, подобных во всем своим предкам. О дивах нужно заметить, что они непримиримо враждебны татарину: 1) они похищают девочек; до возраста держат их у себя и тогда на них женятся; 2) дивы ругаются над татарином: например, в образе какого-либо знакомца или добряка див уводит татарина в свой город, в доме у себя угощает его; но если татарин скажет: “бисмиллю” (во имя Бога!) перед вкушением пищи, поставленной дивом, то явно будет татарину, что это не пища, а лошадиный помет; 3) див непременно постарается зазванного к себе в гости татарина свести с лица земли и обыкновенно так: прикажет жене истопить баню, поведет в нее гостя, и когда тот разденется, див предложит ему с видимым радушием услуги свои - помыть, испарить, а когда татарин подставит спину, то див забьет его комлем веника до смерти и мертвого зароет под полком своей бани. Однако див боится “бисмилли”; хотя редко, но могут его побеждать такие джигиты, о которых замечено выше в рассказе об убыре. Такие молодцы не поддаются обману в бане: они сорокапудовою дубиною, подкравшись сзади, двинут дива в потылицу и дадут ему карачун, то есть убьют его. Впрочем, когда див по любопытству испробует еще в избе своей вес дубины, то от натуги, при подъеме ее сделает неделикатность; или же, когда увидит, что силач (в сказке, по которой говорю, - десятилетний) вертит дубиною как палочкою, то и без подкрадывания сзади к нему джигита див весь в руках его. Див чистосердечно расскажет, сколько положил под полок татар, по требованию джигита откопает их, и напоив их душевным лекарством (джан-даруы) всех воскресит. Следовательно, дивам татары приписывают силу воскрешать мертвых.

Но здесь можно сделать отступление и задать себе вопрос: как и зачем силачи попадают к диву, и откуда у них смелость и сила необычная против существ сильнейших в мире и враждебнейших?

На это сказки дают такой ответ: силачи отправляются к диву похитить из рук его девушку, сестру свою, схваченную дивом в детстве. Они странствуют куда глаза глядят, много и долго; заходят к убыр-старухе не столько с целью посоветоваться с нею о том, как найти дорогу до дома чудовища и взять волшебный клубок, сколько с целью любопытства, и непременно отрубают ей голову (может быть для того, чтобы попытать наперед удаль в убийстве). Потом странствуют далее и наконец находят при озере - сидящую женщину (сестру свою), и по указанию ее, достигают жилища дива, убивают его и освобождают пленницу. Сила природная увеличивается у джигита тем, что он напивается воды из того озера, где встретил свою сестру, потому что это вода, дающая силу. Еще нужно заметить, что дива иногда побеждает хитрость ленивого и робкого татарина.

В чем состоит татарская хитрость, это я считаю столь занимательным для читателя, что решаюсь рассказать о ней подробнее, и чтобы дело было вернее, то есть вместо всяких отвлеченных выводов, расскажу на этот предмет татарскую сказку целиком, в которой - мимоходом замечу - Вверх татарин-селянин очерчен не менее точно, чем во всяких нарочитых сочинениях о татарах.